Данный текст – чистейшая душная правда)))) Такой разговор состоялся у меня на одной из площадок в сети)))
Курятник
Я — обычная лесная лиса. Никакого восточного глянца, никаких девяти пушистых хвостов, ни малейшего сходства с легендарными кицунэ или кумихо, от которых так тащатся бледные фанатки дешёвого фэнтези. В меру потрёпанная жизнью, в меру облезлая после затяжной сезонной линьки и пары неудачных стычек с реальностью.
Но каждый первый, кто пересекается со мной на узкой тропе, почему-то мгновенно впадает в панику и заходится в истерическом визге, с порога вешая на меня ярлык «энергетического вампира». Честно говоря, я в душе не имею ни малейшего понятия, что это за зверь такой и с чем его едят. Очередной вывих воспалённого воображения сытых обывателей, обожающих придумывать красивые медицинские оправдания собственной трусости. Разве настоящие вампиры не должны пить обычную, горячую кровь? Не то чтобы я была большим гурманом или фанатично любила этот вкус — просто в моём суровом лесу без этого ремесла никак не выжить. Все рассказы про энергетических вампиров, я уверена, — происки людишек. Они вообще всегда любили приукрасить. Одни на полном серьёзе уверяют, будто мы поголовно переносим бешенство — хотя, глядя на их собственные перекошенные физиономии, сразу понимаешь, кто тут на самом деле давно не заглядывал в зеркало. Другие же закатывают глаза и поют приторные оды пресловутой «лисьей хитрости». Таких я презираю даже больше, чем тех паникёров с бешенством. Нет ничего смешнее, чем когда твоему обычному любопытству и здоровому аппетиту приписывают какие-то великие дворцовые интриги.
Вот и сейчас — прекрасный день, я прогуливалась по лесу в поисках падали... Жизнь вообще чертовски странная штука. Погрузившись в свои мысли, я даже не заметила, как упёрлась носом в высокий забор, обвешанный колючей проволокой. Боже правый! Там, где ещё вчера волки срали, кто-то на скорую руку отгрохал огромный концлагерь, за глухими стенами которого... я не смогла поверить своим ушам — безмятежно, с восторгом кудахтали куры.
Мама, роди меня обратно — я должна это немедленно увидеть! Признаться, я вообще обожаю пообщаться с курицами: послушать, о чём они говорят между собой и какие настроения бродят в их тесной среде. Разумеется, не ради какой-то там сакральной информации или жизненной мудрости, а исключительно из спортивного интереса. Подумайте сами — чему курица может научить лису?
Проникнуть внутрь оказалось до смешного просто. Охрана этого элитного клуба явно рассчитывала на то, что ломиться сюда будут только во фраках и строго через парадный вход. Про старый, заросший лопухами дренажный лаз под самым основанием бетонной плиты все благополучно забыли. Я втянула тощие бока и бесшумно, как сквозняк, просочилась прямо к самому курятнику, пристроившись у деревянной стенки, за которой творилась форменная идиллия.
— Коллеги! — слышался изнутри визжащий, срывающийся на писк крик. — Вчера я харчевалась на куче прогнившей свекольной ботвы... Так вы представляете?! Эта утка — она подошла ко мне сзади и клюнула прямо в гузно! Но не это главное, коллеги! Она посмела заявить, что нет ничего лучше в этом мире, чем капустная кожура с плесенью! Я несколько... э-э-э... обалдела, так как к тому моменту уже не первый день ковырялась в этой мусорной куче! И вежливо так спросила — мол, а сама-то ты кто? Судья, прокурор, как ты вообще смеешь судить о высоком?! Ответ просто убил: «Другие утки рассказывали»!
Очередной стерильный куриный трёп — скучный и липкий, как их же помёт, — а я-то, признаться, успела раскатать губу на какой-нибудь по-настоящему безумный перформанс. Но чуда не случилось. Эта публика обожает сбиваться в плотные, душные группы на насестах и, судорожно втискиваясь друг в друга своими жирными телами, часами тереться, пытаясь согреть своё эго в коллективном самолюбовании. Упиваясь приторным душком взаимного обожания и раздувая зобы от собственной значимости, они превращают обычный занюханный сарай в герметичный инкубатор тщеславия.
Вот и весь этот истеричный скулёж про утку и ботву был не более чем дешёвым сеансом массового нарциссизма — унылой попыткой убедить стадо, что их вонючая куча компоста является вершиной высокой гастрономии. Поразительная, почти космическая аномалия природы: эти безмозглые создания умудрялись носить на своих куцых шеях самооценку, обратно пропорциональную объёму их крошечного мозга — то есть величине настолько микроскопической, что она давно ушла в отрицательную зону, пробив дно здравого смысла, но при этом раздувалась в их воображении до размеров дирижабля.
Не успел стихнуть последний всхлип оскорблённой в лучших чувствах страдалицы, как из дальнего угла сарая донёсся новый голос. Захлёбываясь слащавым сочувствием и подвывая на каждом слове, невидимый собеседник принялся размазывать по стенам курятника отвратительную патоку утешения:
— Ох, душечка, таких завистливых уток и дилетантов везде пруд пруди! Сами ни червяка выкопать не умеют, ни в навозе как следует порыться, зато лучше всех знают, как надо ковыряться в грядках! Не принимайте эту грязь близко к сердцу. Ваша ботва — шедевр! Всё у вас так легко, грамотно, с восхитительным ароматом перегноя! Лёгкого вам пёрышка и великих урожаев!
После этой слащавой тирады весь сарай взорвался истерическим многоголосием. Захлёбываясь в припадке всеобщего веселья и перебивая друг друга, обитательницы курятника принялись с упоением пережёвывать чужую глупость:
— Аха-ха! Анекдот из жизни! — заливалась звонким кудахтаньем какая-то пеструшка под самым потолком.
— Как всегда! — авторитетно поддакнула ей соседка с нижнего насеста.
— Нет, ну вы подумайте! «Другие утки рассказывали»! — визжала третья, заходясь в конвульсиях злорадства. — Интересно, какие?! Наши или дикие? Прекрасно, просто прекрасно!
Весь курятник сотрясался от этого дружного, самодовольного гогота. Птицы буквально купались в собственной мнимой гениальности, радуясь тому, как ловко они всей толпой втоптали в грязь какого-то случайного прохожего, осмелившегося усомниться в качестве их свекольной ботвы.
И тут я почему-то решила, что во мне умирает великая актриса, и, смахнув с боков прилипший репейник и распушив хвост, с двух ног влетела прямо в сарай, нацепив на морду максимально умное выражение лица. Дверь с оглушительным треском распахнулась настежь, подняв в воздух густое облако пуха. Оглушительный ор оборвался так резко, словно всему курятнику разом перерезали голосовые связки. Десятки круглых, выпученных от шока глаз уставились на меня в гробовой тишине.
— Позвольте прервать ваш дивный бенефис, — произнесла я с глубокомысленным прищуром. — Сдаётся мне, вы тут выставляете свободу слова в весьма уродливом свете. При таком подходе сам смысл существования вашего курятника испарится без следа. Не считаю ваш хвалёный куриный опыт хоть сколько-нибудь ценным, уж простите — есть факты и ваше упорное желание их исказить. Как справедливо замечали классики: «Объективности нет нигде, за исключением разве финального счёта в боксе, результатов скачек и итогов торгов на фондовой бирже»...
Я присмотрелась к собравшейся публике — боже правый, в этих рожах не читалось ни малейшего намёка на присутствие интеллекта. Стерильная пустота. Я словно заглянула в бездну. Аплодисментов и выхода на бис ждать явно не приходилось. Какого вообще чёрта я в это ввязалась? Стоит этой пернатой ораве на секунду скоординироваться — и они заклюют меня насмерть, просто под дружное одобрительное кудахтанье. Вспоминая, с каким сладострастным остервенением они только что проклинали бедную утку, я успела трижды пожалеть о своём опрометчивом решении влезть в этот диалог.
Тишину разрезал тяжёлый выдох, больше похожий на шипение, и вперёд, важно переваливаясь на коротких лапах и высоко задрав облезлый гребень, выступила главная наседка. Раздув зоб и затянув круглые зенки плёнкой невыносимого превосходства, она принялась с упоением вещать тоном заведующей кафедрой высшей философии.
— У вас довольно своеобразная интерпретация свободы слова, милочка, — процедила она с тягучим апломбом, словно делая мне огромное одолжение самим фактом участия в беседе. — Разумеется, каждая лесная дикарка вольна заблуждаться и озвучивать свои нелепые выдумки. Точно так же, как каждая уважающая себя курица вольна на основании своей профессиональной экспертности в свекольной ботве опровергать чужие бредни и даже смеяться над ними. Это ведь работает в обе стороны, не так ли?
Я с облегчением расслабилась — птицы как птицы, с самыми заурядными птичьими мозгами. Вся тревога мгновенно испарилась: для их незатейливой породы даже неуклюжая имитация внятной речи — уже немалое достижение. На какую-то осмысленную координацию у этого сборища попросту не хватило бы извилин: многие на верхних насестах и вовсе не выдержали интеллектуального перенапряжения и принялись обильно дристать прямо на головы сидящих ниже соседок.
Не успела эта тирада раствориться в душном воздухе сарая, как из-за спины ораторши высунулась ещё одна участница шоу — будто прошедшая через мясорубку курица с разъезжающимися в разные стороны косыми глазами. Я мгновенно узнала этот дребезжащий, заунывный голосок. В припадке показного ехидства она пискляво прокудахтала:
— То есть ваш лисий опыт для всех присутствующих тоже не должен быть ценным? Я правильно понимаю? А зачем тогда вы его здесь озвучиваете?
Я ошарашенно моргнула, переваривая этот пернатый вывих логики. Неужели я хоть словом обмолвилась о том, что чей-то опыт не должен быть ценным? Ведь весь наш разговор крутится вокруг свободы мнения, а в таком контексте вообще не место приказным словечкам вроде «должен». Интересно, она клиническая дура или просто мастерски притворяется? Секундочку... О чём это я? Если я всерьёз допускаю мысль, будто у этой плешивой особы хватит извилин притворяться, — значит, круглая дура здесь именно я. Я же чёрным по белому сказала: чужой опыт лично для меня не имеет значения. Откуда в её куриной черепушке взялось это категоричное «не должен»?
— «Не должен быть ценным» — это исключительно ваши собственные фантазии, любезная. Слово «должен», если вы интуитивно не улавливаете этой тонкой разницы, означает прямой приказ, абсолютно нелепый в беседе о свободе слова. Чей-то опыт может быть ценным, а может оказаться пустым звуком — но не по указке сверху, а по отношению к конкретному слушателю. А озвучиваю я свои мысли исключительно для того, чтобы дать окружающим выбор.
Косоглазая курица на секунду захлопала белёсыми веками, явно переваривая услышанное — я была готова поклясться, что слышала треск ржавых пружин в её голове, — а затем победно выпятила грудь, решив, что нащупала бетонный аргумент:
— Какая вообще разница, что вы там озвучиваете? Оно же по определению не имеет никакой ценности!
Точно дура... Я криво усмехнулась и шагнула ближе, впервые как следует осмотревшись по сторонам. Только сейчас до меня дошло, что все дощатые стены курятника были от пола до потолка оклеены старыми, пожелтевшими газетными листами с настолько пошлыми заголовками, что от одного взгляда на них начинало ломить зубы от испанского стыда: «Баллада о принце на белом коне 2», «Семь соток волшебства», «Сага о неудачниках»...
Один Всеотец, теперь всё сходится! Эти пернатые обрели подобие сознания, круглыми сутками пялясь на импровизированные обои из дешёвого мылофэнтези. Неудивительно, что при таком рационе они напрочь утратили индивидуальность и слились в единый коллективный разум, подобно насекомому.
— И что с того? Разве в вашем сарае существует правило, запрещающее озвучивать мнение, не имеющее ценности для конкретной курицы? А вдруг кто-нибудь другой в нём эту ценность найдёт? Запретить этого я не смогу — да и вы, при всём желании, не потянете. Хе-хе.
Косоглазая издала торжествующий звук и затрясла гребнем в приступе мнимой победы:
— Ага! С одной стороны, вы признаёте, что ваше мнение не имеет ценности, а с другой — озвучиваете его, «чтобы дать выбор»! Значит, всё-таки предполагаете, что оно имеет ценность, и немалую! Ясно-понятно. Более вопросов не имею! Вы просто прелесть!
Я медленно приблизилась к ней, с невыносимой горечью заглянула в эти тупые глазёнки — и в следующую секунду моя пасть с тихим сухим хрустом сомкнулась прямо на тощей шее несчастной глупышки.
Готовая в любой момент дать дёру, я отскочила назад, выгнув спину дугой и прижав уши, — но, похоже, никто из присутствующих вообще не заметил никакого подвоха. На шесте преспокойно сидела курица без головы и всё ещё увлечённо пыталась жестикурировать пальцами.
«Ей так даже больше идёт», — мелькнуло у меня в голове. Красна птица пером, а лиса умением. Вот уж никак не ожидала, что старая людская байка про безголового петуха окажется чистой правдой — видимо, у здешних обитателей мозги и впрямь давно перестали быть жизненно важным органом.
В последнее время я находилась в состоянии осенней меланхолии, и куры меня, честно сказать, уж совсем перестали интересовать — не мой калибр, думала я. Кто я и кто они? То ли дело во времена бурной, бесшабашной молодости: тогда сарай за пару минут мог бы превратиться в одну сплошную, взбитую пуховую подушку, густо обмазанную кишками и горячей алой жидкостью. И прямо сейчас, глядя на эту безголовую карикатуру, во мне вдруг проснулся тот самый древний, кровожадный инстинкт, который я в страхе изо всех сил пыталась подавить. В конце концов, я всё-таки интеллигентная лисичка, а не какой-то там озверевший волк с большой дороги. Надо было срочно делать ноги, пока дело не дошло до совсем уж неприятного.
На следующий день я всё-таки не удержалась и решила ещё раз наведаться в знакомый курятник — послушать, как изменились настроения в этом пернатом коллективе после нашего вчерашнего сеанса шоковой терапии. Я отчаянно хотела верить, что куры вынесли из общения со мной хоть какой бы то ни было урок. Выходит, я верю в кур больше, чем в людей... Ну такая уж я уродилась лиса, что поделать. Лиса-оптимистка. Брожу себе по лесу и навязываю никому не нужную этику без всякого запроса на консультацию. Но ведь если не я, то кто?
Просочившись через дренажный лаз, я осторожно прильнула глазом к узкой щели в досках сарая. Картина внутри не изменилась ни на йоту: обезглавленная курица по-прежнему восседала на своём шесте и размахивала крыльями, изображая бурную мыслительную деятельность, а остальные заворожённо смотрели на неё и с глубокомысленным видом одобрительно кивали в такт.
Ответить с цитированием
